Григорий Горнов

Григорий Горнов

Григорий Горнов родился в Москве в 1988 году, учился в Литературном институте им. Горького (семинар Сергея Арутюнова), автор двух книг стихов. Публиковался в журналах «День и ночь», «Новая юность», «Зинзивер», «Студенческий меридиан» и др.

 

 

ГРАНИЦА

Я всю неделю переходил русско-украинскую границу.

В понедельник я перешел границу и увидел тебя, собирающую ежевику.

Ты смотрела на меня минуту, а потом продолжила собирать ежевику.

Я вернулся с пустой корзиной.

Во вторник я перещел границу с мыслью о тебе.

Возращаясь я нёс в руках собственное сердце, 

Но на таможне его реквизировали.

В среду отнёс тебе букет клевера, и письмо.

Возвратился в театральной маске с бутылкой вина.

В четверг я отнёс тебе маятник от часов моей матери.

Возвратился с женщиной на руках, постоянно повторящей твоё имя.

В пятницу я отнёс тебе тридцать серебреников.

Возвратился в рикше, запряженной тремя сёстрами.

Каждая из них познала только треть меня.

В субботу я перешел границу налегке,

И возвращался, пропуская сквозь пальцы холодный ветер.

В воскресенье я вошел в Украину с крестом на спине.

Но не смог донести его до Херсона.

И возвращаясь, в костюме клоуна читал стихи

Для личного состава таможни.

В понедельник, пробираясь сквозь бурелом в обход дорог,

Я заметил в лесном озере твою тень, схваченную водорослями.

Над которой металась кувшинка с трепещущим языком.

В это время ты лежала на койке херсонской больницы, силясь вспомнить своё имя

И слушала холодный свободный ветер.

Я возвратился и понял, что Украина теперь с обеих сторон.

 

 

ЛИТИНСТИТУТ

 

На планете Земля, недалеко от полюса, на земле зари,

Где змей спит с орлом, выбирая между левой и правою головою,

Неподвижных нас бледнолицые дикари 

Посыпали ночами тарусской святой золою,

И петли жизни, обматывающие алтари 

Пронизывались прямой линией за тобою.

Когда я прикасался к тебе мне казалось, что трогал дверь,

Запертую изнутри (поддверную щель я кормил записками то и дело,

И раз в день дверь открывалась и высовывалась злая бабка моих потерь,

И доставала для меня из-за пазухи сорные вина тела)

Истины крови: межзвёздный цветной картон.

А фоном всему был ворочающийся дракон.

Ещё был ворон. Он без конца вертел

Серебряным клювом шестерёнки Литинститута.

В одной из его аудиторий жил Харон за ширмой летящих стрел.

По коридорам ходила ведьма в платье из листьев тута.

У неё в руках было почато не то вино.

Мастер отворачивался, брезгливо посматривая в окно.

Харон в подсобке мастерил лодку. На залитом льдом крыльце

Стоял демон в меховой шапке и противотанковый ёж хрустальный.

Ворониха импульсами тела микропроцессор генерировала в своём яйце.

На подоконнике валялся сборник стихов кустарный.

На его обложке было написано: "Неразрешё...", 

А на кафедре его автор нарабатывал хорошо.

Ещё там жил Бродский, на ухо всем шепча:

"Спорю на доллар я буду у ведьмы первый"

На его голове на маку текла свеча.

С лекций валил народ. Поскрипывал пол фанерный.

Не найдя Елену, афишу читал герой,

Пока в актовом зале прополащивали очередной мурой.

Герцен, с головой погрузившись в себя, горбушу ловил рукой.

С бульвара доносился присвист жалейки.

Протяжно гудел, студентов распугивая трубой,

Паровоз по коридорам проложенной узкоколейки.

На чердаке виноград зимовал с плющом,

А Бродский примостился поодаль с ведьмочкой за плечом. 

Ему все говорили, что он дурак и полюбил не ту.

И что никому не нужна эта внутримуниципальная Иллиада.

Но, если честно, когда аудитории погружаются в темноту,

Появляются змеи, сирены и прочая прелесть ада.

И у неё на коже выкристаллизовываются в его поту

Бриллианты весом в десятую часть карата.

 

 

ВИЗАНТИЯ

 

Горское личико в предэкскалаторной пробке

Проехавшей всю Москву подмигивает курсивом.

Я везу домой яблок, черноплодки, сливы:

Из пакета доносится голос не безнадёжно робкий 

- Ещё одна ночь без тебя и я переживу такое.

Не любовь и не секс, нет! Лицезрение стана.

Белые простыни, Боже, цветок левкоя...

...Мы же встретимся завтра в небе Афганистана?

Красное дерево пальцев, удерживающих свистульку.

Голубые скворечники старой партийной дачи,

Утомлённые солнцем, готовые к перестуку,

Лицезреющие соседку средь вишен в состоянии дачи.

Одинокие кисти в чёрном песке разлуки.

Почти чистый левкас. Запах сосны морёной.

Ничего нового давно не приносят слухи.

- Ты родился Иванушкой, чтоб умереть Алёной.

После всего, в двадцать пять, не найти и тени.

Переживёшь так свой век, чтобы почить в болтанках.

Кто читает газету? Кто пропалывает растенья?

Не душа и не плоть: интеграл соловьёв гортанных.

Кем была ты? Прислуга, смертница без тротила,

Платье для воздуха в заезженном неформате.

Тебя время пытало, но всё же не поглотило,

И не нашло пятак, спрятанный в самопишущем автомате.

Ты получала пять тысяч, готовила суп из пыли,

Оставленной от макаронного производства,

В старые джинсы вшивала сухие цветки полыни,

И днём ничего не видела, кроме солнца.

В плейстоценовую птицу тебя превращала ревность,

И тогда ты всех ненавидела, кроме Блока.

Выносила мозг. Кидалась с ножом: зарезать

На своих любовников, с которыми было плохо.

Встретив меня, ты окончательно одичала,

В человека превращаясь изредко: на Рождество, на Пасху.

Однажды нас сфотографировала англичанка,

И читатели Санди Таймс увидели поглощающую дерево биомассу.

Два тепловоза растащили нас, как ясно теперь: навечно.

И чтобы не быть хмурой, безжизненной, обречённой

Ты в отместку переводила стрелки, составы пуская в речку,

И с ладони кормила детей коноплёй толчёной.

Теперь я живу с владелицей комбината

По производству мебели, не моюсь, пишу иконы

В католическом стиле, что в принципе мне не надо,

Но это способ спастись от времени, блюсти законы,

Не подсесть на кокс, и в конец не спиться,

На официальном приёме на всю залу воняя тухлым,

Не стать педофилом, геем, серийным убийцей —

Нечистью в чистом виде: свободным духом.

Ты подумаешь: лучше бы не писал иконы,

И погладишь свою мышь в красном углу грызущую паутину.

И острая тень полетит, отсекая кроны,

Обратив всю твою ненависть на владения императора Константина.

Страшнее атомной бомбы разомкнутые объятья!

Каждый непременно умрёт, потому что грешен.

С извивающейся соседки я под вишней сдираю платье

Под пристальным взором перестукивающихся скворешен.