Евгения Ланцберг

Евгения Ланцберг

Родина по рождению: Саратов. Родина по приобретению: Туапсе. Училась в Санкт-Петербурге, живу в Москве. Рифмовать начала лет в 5-6, писать стихи, возможно, еще не начала, но если начала, то лет в 16-17. Являюсь студенткой Литературного института им. Горького, семинар Галины Седых. 

 

 * * *
Здравствуй, Москва!
Я люблю тебя очень, но
что-то неладное вновь творится со мной —
Пушкина жалко. Он не любит кино
и потому повернулся к кину спиной.
 
Здравствуй, Москва!
Все хитро в тебе и мудро.
Жители, скорости — город. Да черт бы с ним!
Пушкин, ты знаешь, совсем не ездит в метро
и потому всегда немного над ним.
 
Слушай, Москва,
я никак не пойму одного:
вечно зелёный, на кой он в плену твоем?
Пушкин давно не слушает никого,
просто тихонько думает о своем.
 
Небо над нами то глуше, то голубей,
стрелки стирают лето в пыль-порошок.
Пушкин молчит в компании голубей
и ничего не видит. И хорошо.


Сон
 
Говорила Маруся:
— Дура ты, решето!
Вместо зеркала вечно глядишься в мутную воду.
Все-то вечно тебе не так, все тебе не то,
в одиночестве, слышь, сгниешь за свою свободу.
 
Говорила Маруся,
скрипела свои слова,
жестяным говорком, воровским матерком швыряя.
Говорила-хлестала и, что там, была права:
на покатой земле ни свободы нету, ни рая.
 
Все сказала Маруся,
краску согнав с лица,
и ушла, и исчезла за странными берегами.
Водосточные вены старого образца
громыхали всю ночь оцинкованными боками.


* * *

Вхожу в комнату,
Сердито смотрю на часы:
Ходят тут всякие.


* * *

Круглая голова —
объект скуки.
Овальная голова —
объект умиления.
Квадратная голова —
объект страха.
Треугольная голова —
объект сочувствия.
 
— Эй, кто-нибудь!
Скажите, какая у меня голова? —
крикнул я, высунувшись из окна.
— Спрячь башку,
— ответил некто,
не вынимая лица
из-под зонта.


Монолог жильца под снос

Дому 6 в Потаповском переулке,
Саше и моей жизни

В этом доме средь жирного блеска лбов,
коридором притиснув к борщу любовь,
ковыляет жизнь на чужих двоих,
ковыряя засохший стих.
 
Здесь потеют стены, рыдает кран,
по утрам тарань идет на таран,
мы, задернув бельмо — беломорный дым,
не отсиживая сидим.
 
В этом доме — с первого по шестой —
от толчка до камбуза брань, застой,
пропадают лампочки Ильича
и соседи жрут, хохоча.
 
В этом доме, где я тебя любил
(на полу за шкафом, в плену перил,
на чердачной лестнице, у окна),
ты была еще мне верна.
 
А теперь ни тебя, ни крыши, ни стен,
только воздух зияет, не ждет вестей,
и в чужих руках чужие ключи.
Я все помню. Молчи. Молчи.


Письмо отсюда
 
Из Ленинграда греки все в Анапе.
Пасут овец и грецкие орехи
растят. Ну, в общем, чувствуют себя.
 
Очередная лопнула луна.
По берегу бродя, я намечтала
гостиницу «Гусиное перо»,
чтоб принимать в ней Блока с Достоевским,
Хемингуэя, Чехова, Превера
и Лермонтова, если повезет.
 
Так вот, о греках. Кладбище у них
уютное, как будто ты приходишь
к себе домой и зажигаешь свет
привычно, справа. Ставишь кофе в турке
и из-под марли вынимаешь сыр.
И, сидя у окна в плетеном кресле,
глядишь на понт Эвксинский и кресты.
 
Неспешно тени движутся к воде.
Закатываясь, солнце обнимает
колхидских кипарисов островки,
и местный бог с вином и разговором
к тебе заходит в гости, как сосед.
И ты вдыхаешь греческую речь
соленую и хвойную, и горько,
что завтра поезд и — что в Ленинграде
ни бога нет, ни кладбища, увы.


* * *

Настоящая родина — это когда в плацкарте
плотность воздуха убивает возможность мыслить.
Через войлочные поля, не означенные на карте,
баба воду несет на рассохшемся коромысле.
 
Настоящая родина — это когда в колосьях
не исполненных обещаний сгорают зерна,
это дети вдоль насыпей яблоки в ведрах носят
и вороны воруют жизнь из-под слоя дерна.
 
Ты выходишь туда, где когда-то была дорога,
в теплых валенках и в телогрейке, от пота влажной.
Ни креста на сто верст, ни женщины, ни острога —
только ветер да слезы, не важно, о чем. Не важно.