Анна Михайлова

Анна Михайлова

Михайлова Анна. Санкт-Петербург

 

 

НЕДЕТСКАЯ ИСТОРИЯ

 

Водкой, мартини, виски,

с соком или без сока,

разбавляешь молитву,

забив на этику болт.

Разве выдержишь мир

без распахнутых окон

навстречу добру,

а не забитых досками

от эбол?

 

В семь пустота внутри

зарождается, выползает;

ей ещё позволяют выглянуть

в надежде – заполнит мать.

Отправляясь в школу,

ребёнок слышит:

- я буду поздно, зая…

Мамин голос

к вечеру тает –

остаётся тьма.

 

К себе прижимает зайца,

залеченного зелёнкой,

что ни разу её не оставил

в одиночку смотреть кино,

даже, когда отлупленный

изо всех силёнок,

рвался,

мама штопала,

а девочка поила его

бульоном кнорр.

 

Кто объяснит ей,

что мама всегда с нею рядом,

что Бог её любит,

даже, когда отец

не находит времени позвонить,

и молчит снарядом

телефон,

разрывающийся тишиной

в ещё пугающей темноте.

 

Ей одиннадцать…

Маму сменяют дяди...

Точно – не наоборот,

пусть пока не понять причин…

Новая жизнь

разорванного не изгладит,

но в ожидании чуда

одному из них дарятся

лялечка и ключи.

 

Старшая…

катятся слёзы

товарными поездами;

из души доставляется уголь

в сердце, горящее хной.

Мама не верит им,

а девочка молится:

- амен,

остаться матерью-одиночкой

лучше, чем стать

для дочерей стеной.

 

Ей пятнадцать,

она частенько бежит из дома,

берёт собаку, бросает палку –

собака верно несётся к ней,

машет хвостом,

прыгает радостно,

языком выводя из комы…

Дочь с виной возвращается,

мама – с покупками,

откуда-то из окей.

 

Ей семнадцать,

она бы сбросилась с крыши,

потому что смерть

намного чище, чем жизнь,

но в смерти видит всё же

она нечто выше

падения, где воскресений нет,

лишь понедельников

серые витражи.

 

Прилежно учится в школе,

затем – в институте,

мать её наставляет:

- надейся лишь на себя…

Она забирает сестрёнку из школы,

чтобы у той слёзы ртути

не скапливались под подушкой

в отравляющий душу яд.

 

В двадцать пять

ожидает любви,

не размениваясь на что-то

меньшее,

её называют дурой –

мол, надо рожать…

Она с усердием выполняет

свою работу,

стараясь, чтобы её

не постигла карьерная ржа.

 

В тридцать всё ещё верит,

что родители смогут

простить друг друга,

и время исчезнет,

вернув первозданные времена,

где воцарившаяся любовь

не даcт пустоте

замыкаться кругом…

И её любят так,

будто только на свет

появилась она…

 

РЫБАЛКА

 

Проглатывать вынужден многое, даже крючки,

неважно, кто насаживает приманку.

Удочка – в облаках, а у прочих – одни червячки,

и если меня вытянут – улучшат осанку.

 

Но вера уходит – лишь вынули из воды,

и от удушья и ужаса леску рву, тает

решимость пройти напрямик через смерть и дым,

и Бог меня тренирует – ловит и отпускает.

 

Но когда срываюсь обратно в море с крючка,

пеня воду хвостом и судорожно извиваясь,

я попадаю в руки какого-нибудь рыбачка,

который мной закусывает и запивает.

 

Я недоразвит для атмосферы небес,

где лёгкие были бы более кстати, чем жабры.

Выкрал меня ещё зародышем бес,

в воду пустил, чтоб вырастить и зажарить.

 

ГРАНИЦА

 

Любая граница кровью пахнет и йодом.

Нет ни клочка земли без шрама границы

между двумя людьми, которыми без воеводы

правит по легиону - и не примириться.

 

Идти на войну заставляют, не сыщешь святого,

способного бесов изгнать в свиное стадо...

 

Но хочется верить, что кто-то отыщет слово,

и все мы поймём, что границ никаких не надо.

 

БЫЛ ЧЕЛОВЕК

 

Он пересёк границу, или - не пересёк.

Был ли он за границей, или же не успел...

Чей же он гражданин, если один исток,

если один исход, если один посев...

 

Камни летят отовсюду - лови, душа;

кто голосит - заслужил, перейдя черту,

кто голосит - границы не нарушал,

будто не из одной землицы растут...

 

Будто сорта различные зерновых;

каждый на поле своём, вот тебе крест,

ни сорняка на каждом, пустой травы...

 

Ветер разносит семя, не выбирая мест.

 

Кто говорит о возмездии за грехи,

кто сжигает мосты, воевать готов

кто, глухой со сворой других глухих...

 

Кто принимают семя и сеют кто...

 

Чей пересёк интерес, слышал ли он - беги, -

разницы для него нет уже никакой...

Вьются вокруг семена - человек погиб...

 

Душу его со святыми, Господи, успокой.

 

МЕЖДУ ПЛЮСОМ И ПЛЮСОМ

 

Между плюсом и минусом льётся ток,

а от минуса к плюсу уводит Бог.

Кто-то чёрточки вверх взял, и провёл;

кто был раньше вороной – как будто орёл.

 

Создаётся неправедным гневом страна.

Между плюсом и плюсом идёт война.

Нет смиренной молитвы за вражий сонм душ,

только поднятый меч – к чьей-то смерти, суду...

 

Нож границы рисует чётче, чем мел,

и ярче крови - краситель кермес...

 

Эти шрамы земли смажет йодом зима...

 

Кто-то ластик возьмёт – все сойдут с ума.

 

МИРА НЕТ

 

Мира нет даже на улицах и площадях,

названных в его честь.

У памятника геноцида не пощадят,

не вложат в ножны мечей.

Сколько бы ни говорил Христос

устами Марка, Матфея, Петра,

что бес изгоняется лишь постом,

лишь молитвой ведётся брань,

 

на людей /а, значит, на храм, на костёл/

звучит постоянное «пли» ...

 

Отсечённое ухо вновь отрастёт...

Отсёкший услышит ли?

 

ПИ

 

Из воды выходить

на поверхность

довольно зябко,

где ветер отнимет тепло,

что так долго копил...

Кошка,

доселе спящая на груди,

отселе скребётся лапкой...

 

В отрезок пути

вкрадывается пи...

 

Как окружность

делить на него

никто не припомнит,

не смотря на учёность

и неисчислимость книг...

 

Я прижимаю колени к груди,

энергию экономя,

а земля окружает меня,

как вода - материк.

 

АРГУС

 

Сверху огромный циклоп

в полстраны опускает лоб,

блюдёт, перемещается...

 

В полмира - его живот,

что разрешается год,

а, может, и полных - два...

Новая жизнь зарождается,

старой оставив едва.

 

Лишь пузыри на поверхностях

живых выдают властям...

 

Дышим ещё, несмотря

на век дрожащие якоря,

что срываются с громом вниз,

высекая искру... В Тунисе

или Монголии, многоглаз,

Аргус радостен,

сбросив бремя на нас...

 

Не улыбается нам подолгу в ночи,

не проливает с утра до вечера

солнечные харчи,

а мы, изголодавшись, в вине

истину ищем – а не

на небесном дне.

 

Каждое демисезонье

с циклопом что-то не так –

не выйдешь на улицу без зонта;

 

то ли встречает и провожает лето

луковым пирогом,

а готовит его над Питером,

будто - кровным врагом...

 

то ли он - неврастеник,

как каждый второй из нас,

капля последняя вызвала резонанс

/игра на циклоповых нервах/,

и вот он - циклон...

Выпил бы успокоительного

тонн триллион.

 

Наши молитвы ему

не приносят покой,

и он читает псалмы за упокой...

 

Веру теряет даже небесный страж...

Разбивается нерукотворный витраж,

тысячами осколков впиваясь в сердца,

и те, кто живы,

отзывают Гермеса-гонца,

приказ аннулируя выкрасть

/убив циклопа/ любовь,

в надежде на то,

что приподнимет бровь,

сквозь густоту ресниц

свет пропуская

извне.

 

А, может быть, просто лук

закончится, наконец.

 

КОМАНДИРОВКА

 

Когда замучат страхи заболеть

и умереть, похоронить кого-то –

о том, что только странник на земле,

я вспоминаю, и иду работать.

 

Что мой начальник добрый отослал

сюда в короткую командировку

исполнить долг борца или посла –

я представляю, и тяну верёвку.

 

Но в день нежданный отзовёт назад,

и будут: перелёт, таможня, ливень

прощальный, и последняя слеза

по жизни, где во всём повинен.

 

И ждёт меня по лестнице подъём

или падение, когда отчёт получит...

 

Но здесь гостиница, а там мой дом,

которого не помню... Дома лучше.

 

ДОЛЬКИ

 

Выдержишь ли плод, что принесёт

твой талант, сломаешься ли, треснув.

 

Яблони в сверхурожайный год

часто не выдерживают веса.

 

Ветви ли позволишь подпереть,

стерпишь ли, когда попрут ногами

зрелые плоды, что надо б съесть?

 

Но и не такие отвергали...

 

Сад деревья украшал весной,

не скупясь на белые заколки.

Каждое – как образ расписной...

 

Осенью же делим плод на дольки.