Мария Пивоварова

Мария Пивоварова

Об авторе:
Мария Пивоварова, 29, г. Самара.
Культуролог, антрополог, завуч средней школы. Многократный преподаватель всего и вся. Зануда и скептик. Пишет стихи, слушает ветер.

 


***

Византийский эпос, пожухший лист,
Спит над текстами старый седой хронист,
Рассыпая буквы – что по утру
Сахар в чае.
О колено щит преломил Олег,
И окрасил в кровь синегубый снег,
Пепелинками взлетевший с поляны.
Holy shit, да чтоб этих всех славян,
Догорают Сирия и Иран,
Аркаим пылает по облакам,
Аркаим по-прежнему деревянный.


***

Вот она, рабочая демократия – он ушел, когда я отказалась спать с ним,
Просто исчез, как тучи от резко подувшего ветра.
Не входи, порошок, потому что в моих заклятиях
Происходит странное – сжимаются километры
И отбрасывают приставки
Как крабы – раковины
Или панцири
В торговых центрах.
Защити от пожара и простоты, от тьмы и зноя
Если не сможешь – иди, суди, потому что есть «я» больное, есть «эго», суперэго и ид -
Философия, боже, это ж какой же стыд
Нас заставил понапридумывать столько слов
Выдавая сложное за простое.
Эскалаторы вверх снуют и потом в низы,
Стерегись же ранней весной грозы,
Той, что в мае, за простынями грохочет колонной танков.
Покупай вьетнамки, путевки готовь на бронь,
Расседлай коня, если был он когда-то, конь,
И представь на секунду – как страшно родиться самкой.

 

***

Отвратительный чтец, но буквы слагать могу,
Могу приказать идти – и они пойдут
От четверга к пятнице, с пятницы к четвергу,
По кругу – бегом, по радиусу – и вдоль,
За грань и за каждую параллель -
Пока не скажу им «Стой!»,
Пока не скажу «Не смей!» -
Будут переть назло любому врагу,
По воздуху, по воде и по льду.
Беспрекословные, как рыбы и как рабы,
Буквы и слоги, как старые сапоги,
Разношены и вбиты в земную гладь.
Глад до букв доводит до словаря,
До поисков новых, еще неслыханных жертв,
До вулканьих, еще не открытых жерл,
До ошалелого Эйяфьятлайокудль,
Голод буквенный гложет и гонит – в путь
Со знаменами голыми, наготой
Не прикрытой цензурой ни от, ни до,
Ибо в каждой «е» от греха до смеха
Слишком многое помнит о человеке,
Чтоб проехать мимо остовов
Изничтоженных временем,
Старых, забытых затертых ятей,
Невозможно вырваться из объятий
Ферть и херь.
Каждая буква смотрит глазом щенячьим
И прицелом снайпера, точкой красной
Отмечает любую дверь.
Все равно – распахиваю, так надо.
Открывать – природное волшебство.
Буквы пахнут пылью и шоколадом,
Летним дождиком, пороховым зарядом,
Где с абзаца - предсердия алым азом
Начинается суть всего.

 

***

«Сбежать по ступеням, удивиться – дождаться смог.
Уткнуться в выемку зимнего шарфа, смеяться вслух.
Стянуть перчатки, не выбрав одну из двух,
И где же черти тебя носили, мой добрый друг…»
Эту иллюзию помню давно, и почти начинаю верить.
Но я тоже немного секу в запредельном, знание мое твердо –
Здесь, на этой планете, меж нами тугие двери.
Нет ключей.
Нет решеток.
Багажник чернильного форда
Закрывает другая женщина, на заднем сиденье дети,
Радио на панели играет что-то из Пресли,
Мы потихоньку седеем отдельно.
И если –
Нет никакого «если».
Зато у нас есть свобода.

 

Экзюпери.

Аэродром - заброшенный, старый, почти пустой.
В разбитые плиты успела врасти трава.
А солнце жарит, практически с холостой
Обоймы, попадая по борту - два.
Я вспоминаю, потому что петь здесь – терять слова.
Потому ли, что высот тут хоть оборись?
Помнишь, думали, та лишь звезда права,
Что на север указывает и ввысь?
Помнишь, спотыкаясь, брели вперед,
Поражаясь скупости желтых дюн, ты еще обещал,
Будто все пройдет,
а потом
Заикался в дрожанье струн
И приручивал лис, и пшеничный шум
Порождал иллюзию скорых вод,
Ты, я знаю, думал, что я уйду,
А тебя, конечно же, унесет,
На другое небо, где колкость роз,
Где бараны ловят метеорит,
И такая сочная там трава,
Что пустыня будто бы не горит,
И стреляться вроде бы не с руки, если все же суметь завести мотор.
Впрочем, стоило ль говорить,
Если этот поезд уже ушел.
Ты останешься в сказке, тебя прочтут,
Переснимут в фильмах, ввернут латынь.
Это тоже неплохо, поверь, мой друг,
Это как нырнуть из родных небес
В рыбью синь.

 

Д. Митчелл « Облачный атлас»

Заново, заново, без фундамента и без стен,
Собственной гордости как же ты мал, предел,
Собственной глупости как же высок залог,
Мне говорили почти святые, что я пророк,
Только вот смысла в пророчествах не на грош,
Моисеем в гору уж не взойдешь,
Не докричишься – посажены связки в плохих кафе,
Мне б теперь с ружьишком и в галифе,
На поля – для выпаса или битв,
Если я пророк, то где мой запас молитв,
Израсходован в прошлой жизни, в которой из?
Я смотрю на вычерненный карниз, бывший некогда
Белым известняком.
Милая, знаешь, а я тайком
Из ракушек ночью слушаю бриз.
Он единственный дует хоть каждый день,
Без размена на уши и людей,
Без капризов царственных и простых.
Как же жить мне в ритме на шесть шестых, если
Бьется сердце в нём, но нем остальной мир?

 


***

Атлантиду заносит илом.
Ветви деревьев теперь кораллы, сталью
Быть перестали ржавые вилы
В руках Посейдона.
Тихо.
Кругом крайне тихо, на площади вниз развевают теченья знамена,
И рыбы снуют меж высоток.
Солнце
Трепещет, мерцает, качает сквозь плотную толщу
Времени, вод и легенд
Предпоследние вести –
Где-то над ними ярко пылают рассветы, и ступни босые
И белые тоги, и кто-то воскресший,
Руки омоет в воде Атлантиды
И дальше пойдет.
И о ней позабудет.
И камень на камень сползет, и эпохи минуют, и рухнет
Последняя башня, и вымрут кораллы, и море
Отступит.
Однажды.
Оно непременно отступит.

 

***

Я не через иду, я По -
тот, который прозваньем Алан,
при чернилах кроваво-алых,
заблудившийся в трех вокзалах,
где до неба товарняком,
по дорогам с конца к началу
Добираемся нелегко.
Я не пес при тебе, я кот
у вальсирующей Суламифи.
Мы с тобой просчитались с мифом,
каждый выбрал свое зеро.
Хоть, бывает, не повезло,
так кидай поскорей монету,
у меня для тебя полсвета
и зеркальное серебро.
Пусть избитость стандартных рифм
не охватит взгляд исподлобья,
я хочу для тебя служить,
от нечистого сторожить
прикроватное изголовье.
Далеко, да к тому ж еще
так тревожно безумно долго.
За тобою хоть в стылость Волги,
хоть в кипящее молоко.