Ольга Брагина

Ольга Брагина

Ольга Брагина – поэт, прозаик, переводчик. Родилась в Киеве. Автор книг «Аппликации» (2011 г.) и «Неймдроппинг» (2012 г.). Публиковалась в журналах «Воздух», «Новая Юность», «Волга», «Дети Ра», «День и ночь», «Зинзивер», «Южное сияние», «Полутона», «Лиterraтура» и др.


***
когда ты выживешь на этом фронтире возле автомата с газировкой одной монетой неловкой
перечеркнуть несколько лет существования, умышленного заранее,
пять копеек - и яблочный сироп, в недрах крашеной жести усоп,
красные розы тебе родина чтобы в лоб.
пять лет на этом фронтире в полукомнатной тестя квартире.
читает "АиФ", говорит, что скоро в свободном мире
не будет таких автоматов и ржавой воды клоповьей.
проспит в трамвае с вечерних курсов, куда еще тут любовь ей.
когда ты выживешь на фронтире, в мороз минус тридцать лежа,
снега открыточный цвет принимает под корью кожа,
верится в лучшее каждому, кто бы ни умер следом,
возле вокзальной будки осколочной медным укрывшись пледом.
***
Осип пишет намедни Анне: "Заранее неизвестно, куда отправят теперь,
пустые тела закрыли пространство, где раньше виднелась дверь.
Хлебные карточки голубь клюет, куда нам теперь до хлеба,
тычется солью обметанным клювом в бумажные крошки слепо".
Анна печатает на машинке роман о трех колосках,
всё кроме текста всё равно бумажная пыль и прах,
тянет матрос Железняк свой якорь в степи Херсона,
теплится кроткий мрак, выливается в ом икона.
Осип Анне пишет о том же: "От пролежней тело тонко,
между тобой и миром бездельности легкой пленка,
или прочертят ножом эти классики солнце/ветер,
выдавит звон ноготком и недетское детство Пети.
Анна дошла до того, что Петроний в пиру застрелен.
Кто его знает, зачем он ей пишет на самом деле.
Там, говорят, всё равно тепло и паек получше.
С неба повидло текло и кисель разливался в Буче.
***
и котенок и зайчик и рыбка на сером картоне хлипко
будут бояться к последней растраве стремясь только адреса вязь
и котенок и зайчик и рыбка на лобовом когда-то у тела дом
железной дороги просторы и шинного следа ересь
размазывал сердце твое для хорошего кадра примерясь
но сегодня проходит из стен заводских где анархии знак простоватый
он замаливал сердце твое заговаривал грязной лопатой
и котенок и зайчик и рыбка до степени смеси питательной водосмесительной плоти
это первое утро придет и в копирке своей оживете
он учил о себе говорить по слогам проговаривать четко дифтонги
только больно от света глазам и доносится скрежет с дороги
***
свалка мебели старой, словно из хроник чумного года.
если книгу верну, пусть ее прочитает кто-то,
с первой полки возьмет и раскроет на скучном месте.
двадцать грамм от души, говорят, всё равно нам взвесьте,
и бумажный пакет, чтобы здесь не отсвечивать по району,
и с окладом серебряным на лобовое себе икону.
замерзают они да уходят винтом под лёд,
и для досок почета их больше не отберет
в темно-красном углу, из которого мёд сочится,
и до самых корней им пропитана половица,
этот пьяный тапёр, для которого марш Шопена
переделают в польку без выхода непременно.
***
и Фонтанного дома обрыв или берег кисельный, потом уплотнили, но ты,
чтобы Бог сохранил, приносила из лавки цветы – то ли «Утро Москвы», то ли розы без имени, впрочем,
адмирал от укола цыганской иглы на последнюю мелочь рабочим
поскупился, гангрена зари теплым заревом невских пожаров спускалась на крыши,
от судьбы никуда не уйдешь – только трепет и дрожь, и вода из коллектора ближе.
Бог опять сохранил – от червленых своих куполов сохранил по кусочку для бедных.
для себя и немного просил, потому что такой красоты для последнего утра им вредно.
точит дерево в Летнем дворце и по капле смывает покраску.
он приедет с опаской на новой «Стреле», и воды застоявшейся ряска
в доме творчества снова до самой груди прижимает к бетону, объемля,
сколько речи любви про себя ни тверди, упираясь зеницею в землю.
***
эти бедные сироты дети «Сайгона», зашитые в сквоты законно,
с потолка не вода на столе, а болгарским крестом оброненная скатерть-икона,
говорят, что «Одигитрия», лубок «Смерть царевича Димитрия»,
Родина сеет плашмя, кровью своей кормя
комиссионки и терема, развернутое высказывание – зима,
зимний санный след, из которого выхода нет,
словно заяц, плутал мимо Спаса, запутывал и завлекал,
и последние моды Европы везли на Варшавский вокзал,
но тесна колея, на открытках пестрит вечно юный Растрелли,
из которого выпустить дух на апрельском снегу не успели,
отпустить на четыре своих стороны, геометрия – вера прохожих,
потому так твои перспективы длинны и себе не равны, только что же
остается внутри, словно устье Невы под гранитными сфинксами Юга,
и гранит прорастает из мерзлой травы, и они обнимают друг друга.
***
словить такси до Преображенской площади в дожде, а прежде Новый Арбат,
привлекая рекламным неоном и вымпелом «Дети Арбата»,
разметая завалы значков «Тридцать лет комсомолу», куда-то
все же силясь уехать из этой оси ординат – Ближний Космос, меха из Поволжья,
и портреты твои все равно не пускаю под нож я –
ведь что-то же было в них, высокий стиль и знакомый стих,
бледный сурик из каталогов Третьяковской галереи – думали, что так продадут скорее,
казармы Преображенского полка сквозь дворники видишь издалека,
красный кирпич, малокровье, на зебре поземка,
станций, которые выроют здесь, объявляют названья негромко.
снова сквозь двери фонит эхолалия детских наречий,
или пакет на перроне забыт, возвращаться к забытому легче.